– Нн-ну, сказала! Да я свою жонку во как держу! – стрелец сжал кулак.

– Знаем, кто кого держит! – девица, независимо подняв голову, прошествовала дальше. Стрельцы переглянулись, расхохотались и пошли по своим делам.

Тосана на упряжке из трех олешков, посадив позади себя Еване, подкатил к воротам. Караульный стрелец загородил ему дорогу алебардой.

– Кто таков? Чего надобно в крепости? – нахально улыбнулся, глянув свысока, соврал: – Ноне великий пост. Самоедов пускать не ведено.

Тосана быстро соскочил с нарт и сунул стрельцу пару беличьих шкурок.

– На торг еду. Не закрывай дорогу. Шибко прошу!

Стрелец ловко спрятал шкурки за пазуху, удовлетворенно хмыкнул и милостиво разрешил:

– Проезжай. Только у церкви не забудь шапку снять. Ты ить язычник. Эй, стой! – крикнул вдогонку. – Продай девку!

– Девка не продается. Она не беличья шкурка, – сердито огрызнулся Тосана и уехал.

И пара беличьих шкурок сгодится стрельцу. За день насобирает он их немало, особенно когда ненцы валом валят на торг.

Олешки мелкой рысцой протрусили к ясачной избе. Тосана, оставив упряжку на попечение Еване, вздохнул и с уныло озабоченным видом взял с нарт кожаный мешок с мехами. Робко поднялся по ступеням высокого крыльца с точеными балясинами. На крыльце стоял знакомый ненцу дежурный стрелец Лаврушка. Он, сверкнув нахальными навыкате глазами, встретил ненца:

– Здорово, Тосана! Царю долг несешь?

– Несу, несу. Драствуй, – ответил Тосана. – Каково живешь? Клебом-солью, да?

– Хлебом-солью, – с усмешкой отозвался стрелец. – Живу, хлеб жую, квасом запиваю, николи не унываю, молодицу, коль свободен от службы, обнимаю, тебя, Тосану, не забываю. Не забывай и ты меня. – Он наклонился, тихонько спросил:

– Мне чего привез?

Тосана тоже шепотом, в ухо Лаврушке:

– Порох-свинец есть?

– Сговоримся. Заходи после полудни. Мою избу, чай, помнишь?

– Помню. Как не помнить! Шибко помню.